Открытая философия

Cело солнце, cело дорогое,
Нас когда-то было только двое,
Нас слепые путали с водою,
А Егор с звездою и луною.

Дом наш, дети, дым от ложки супа...
Cын сказал, что в Бога верить глупо,
Сын сказал, что он жену убил,
А его никто не осудил...

Cолнце тихо под гору идёт,
Бог-то есть, да кто ж его поймёт.
Ты ушла и сына больше нет,
Мне сегодня, Аннушка, сто лет.

Карусель сегодня починю,
Выпью малость, песню сочиню.
Земляника есть ещё в лесу,
Вы там ждите, скоро принесу.


 

Я раздеваюсь и ложусь на камень

И камень засыпает подо мной,

Теперь я думаю ногами,

Как глупо думать головой.

Шесть пальцев, пятка – вот теперь мой череп,

В нём вся усталость дня, в нём бег любви,

На нём носок, под ним песчаный берег,

По берегу блуждают злые львы.

Голодный бог хромой сожрал большой,

Мизинец захрустел как сладкий снег,

И наконец львам стало хорошо,

Ног не осталось. И родился человек.

Разбуженный заохал, в час пилы,

В день белого тумана, в месяц Ы,

И растворились улицы, и разбрелись дворы,

Для странника без ног и головы.

Навстречу памяти дары

До львиной солнечной горы,
Навстречу памяти дары

До львиной солнечной горы...

Помню как в шкафу жила Светлана. Её убивали дважды. Но она воскресала. Как Иисус. Она жила в дедушкиной шапке, у которой были большие уши. Она жила там и никому не мешала. И дедушка был бы не против. Хотя я его ни разу не видела, но все говорили, что он был хороший. Так говорил Пётр Алексеевич. Жалко, что дедушка умер, так и не увидев меня, не дождавшись. Может стоит его поискать в подземной деревне? Может та бабушка знает о нём? А вдруг она ехала к нему? И поэтому она так улыбалась.

Что нужно сделать, чтобы подземная деревня снова приснилась мне? Лучше в неё вернуться с халвой и со своим большим красным платком. Я повешу его на дверь своей комнаты, если мне разрешат поселиться. Конечно если поднимется сильный ветер, платок быстро сорвёт и унесёт, унесёт сюда, обратно. А может и не сорвёт, если хорошо закрепить. Прилететь бы в деревню с дядей Андреем. Он бы смог хорошо закрепить мой платок. И вдвоём с ним искать бабушку было бы веселее. А может её и не надо искать. Может стоить только подойти на место, где я увидела трамвай. Надо будет только вспомнить, что там было ещё. Там была река и легко перекинутый через неё мост. По мосту навстречу друг другу шли коровы и петухи. На перилах сидели птички. У одной из них был гигантский зелёный клюв, а у другой большущие глаза, похожие на глаза дядя Андрея. На ресницах лежал пушок. Он каждый раз дрожал от страха, когда птица закрывала глаза. В этот момент пушок катился с ресниц вниз, в реку. Река холодная, а пушок так пригрелся в ресницах. Хорошо, что птица быстро открывала глаза. Пушок снова становился ближе к небу. Хотя неба в подземной деревне нет. Или нет такого, которое есть у нас. Там большое чистейшее голубоватое зеркало, в котором отражаются все, кто внизу. Отражается добро.

Нельзя об этом писать, это большая тайна деревни. Но я всё-таки напишу, только здесь, потому что мне это очень важно. Не хочу об этом никогда забыть. Я вдруг увидела на зеркале маленькую-маленькую трещинку. Её было совсем почти не видать. Но она была, мне не показалось. Пусть жители деревни будут спокойны, я никому о ней не расскажу. Даже дяде Андрею. Даже ему. Когда мы спустимся, он не увидит её. Потому что он так внимательно смотрит в зеркало, которое внутри его самого. В этом зеркале тоже отражается добро. Но трещинок в нём больше. А есть такие места, будто сильной рукой провели острым куском льда. Это раны. Но есть сад с новогодними морозными узорами, в этому саду живут две птицы из города, и двадцать восемь кошек с закрученными хвостиками, и в шапке спит моль Светлана, которая не умерла, которую всё-таки не убили.

Ещё одна обложка, которая мне очень понравилась, которая остановила моё cкользящее внимание.
Обложка то же, что и лицо. А диск, альбом это почти то же, что человек. Ведь и за обложкой-лицом в человеке живёт музыка и по обложке-лицу можно догадаться какая. И захотеть приблизиться или отдалиться.



Нередко бывают и несовпадения, но в данном случае лицо не обмануло, и я увидел светлые 
сновидения о хрупкости и таинственности жизни. О великом спокойствии, лежащем в её основе.
О лежащей в её основе двойственности, пребывающей в едином течении.

    
( Рассказ )

Хорошо когда дождь и лужи,

А тебе ещё нет тридцати...

Хорошо верить в утро, в будильник,

В два двенадцать нового дня,

Хорошо, когда есть семья,

И у всех в семье есть мобильник.

И никто не вышел из круга:

Ни мама, папа, ни бабушка, дед,

Все здоровы, звонят друг другу,

А коту четырнадцать лет.

Хорошо, когда сердце на месте,

Бьётся в бодрости, бьётся во сне,

Ты во сне уплываешь к невесте

И выходишь из сна к жене.

Хорошо, когда есть Барселона

Но тебя там с женой ещё нет,

Живы Форман, Джармуш и Боно,

На Радзинского куплен билет.

Если дождь, если тридцать ни завтра,

И на книгу есть что наскрести,

Посмотри, ты стоишь у старта,

Себя чаем скорей угости...

Третью тихо поставив точку,

Пил чай, не царапая линию,

Улыбался, а следующей ночью

Без боя сдался унынию.

Добыча медведя только на Камчатке колеблется около цифры 700 особей в год.
700 убиенных медведей в год (думаю, цифра заниженна) - хорошее CОХРАНЕНИЕ ЖИВОТНОГО МИРА, не правда ли?

Туризм этот очень прибыльный (4 дня охоты, за одного человека - 6000$ и больше) и зачастую лицензионный. Только вот какая гадина эту лицензию, которая называется лицензией на пользование обьектами животного мира выдаёт? Естевственно эта гадина обогащается и именно она, не природа. Каким образом вообще появилось это право на пользование животным миром? Деление его и это самое "пользование" есть явный образ отношения управляющих структур и к другому миру, человеческому. Отношение это также стоит на "пользовании" и законы, регулирующие его, существуют в такой же форме, как и первая, главнейшая запись в журнале "Cафари". Это награмождение противоречущих себе фраз, упор на благие намерения , в которые, как в пазлы, открыто вставлены истинные намерения, ничего общего с благом не имеющие. Это как если бы в красивый фантик заворачивался яд. 
На одной из страниц для рекломадателей написано:  "Вашу рекламу увидят: "Руководители крупнейших банков, торговых и финансовых компаний, заводов, производственных фирм в России, СНГ и странах Балтии", "Руководители регионов и мэры крупных городов (76 областей и 123 крупных города)" и так далее. 
К слову сказать, этот самый журнал выходит при поддержки:
- Министерства природных ресурсов РФ
- Государственного комитета РФ по охране окружающей среды
- Департамента по охране и рациональному использованию охотничьих ресурсов Минсельхозпрода РФ
и так далее, и тому подобное.
Его читают первейшие охотники страны:  Макаревич А.В., Михалков Н.С., Черномырдин В.С, Шойгу С.К....В их компанию вписываются принц Бельгии, Шейх Султан Катара и "сотни авторитетных и тысячи уважаемых людей".

Мрак.




 

 

Мой первый опыт инсценировки. 
Режиссёр попросил перевести рассказ Горького "Страсти-мордасти" в пьесу, чтобы сделать небольшой спектакль и показать его на фестивале ВГИКа. Для нас обоих такой опыт впервые, потому что режиссёр до сих пор занимался только кино, а я если и делал пьесы, то только свои, и то очень давно.
Материал мне достался замечательный, работать с ним было одно удовольствие. Прочитав, подумал, управлюсь быстро, так как многое в рассказе держится именно на диалогах. Но поскольку диалоги очень хороши, я не смог отказать себе пуститься с ними в игру.  И желание это оказалось взаимным.

Здесь оригинал:
http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_0024.shtml

Здесь то, что получилось:
http://proza.ru/2009/10/16/1198
 

Материал Искусства – противоречия.

                Из них ваяется картина, из них слагаются рифмы и мелодии.

За то, что мы такие разные, отвечает наше самое далёкое прошлое, время, когда мы были младенцами. Одних носили по пять-шесть часов на груди, у сердца, тихо напевая, рассказывая что-то шёпотом, очень медленно, аккуратнейшим образом качая. Других больше доверяли коляскам, механически трясли эти скрипучие вместилища, отъединяющие от человеческого тепла. Одних могли успокоить, могли нежным и беспрестанным трепетанием унять их плач от боли формирования тела и так эту нестерпимую боль немного снять, поцелуями, поглаживаниями. За другими следили хуже, к другим не бежали, сломя голову, с работы, из гостей, с других встреч. У других было так много этих долгих родительских встреч, иных забот, приносящих в комнату холод и мрак отсутствия. Другие подолгу оставались во влажных пелёнках, тогда как первых постоянно перекладывали, заворачивали в сухое, чистое, благоухающее. В мягкое.
В первые ночи и дни одни начинали узнавать любовь и эта любовь других, это внимание других, становились чем-то вроде воздуха, таким естественным, привычным, неотъемлемым. "Я нужен, я прекрасен, и всё вокруг прекрасно" - вот что отражается в глубине маленьких глаз за мгновение до сна и в первые минуты после. Это отражается в глазах детей, которых ждали, которых хотели и, зачатие которых проходило в таинстве любви. В других детях первые ночи и дни зарождается понимание своей брошенности, ненужности. Так образуется тот самый комочек, который будет только обрастать, превращаясь в огромную массу, что потом начнёт давить под собою людей и в первую очередь тех, к которым относились, как к ангелам. После младенчества пройдёт много лет и возникнет самая мелкая бытовая проблема и взгляды людей из разных колыбелей совершенно разойдутся. И будет ссора, и будут обиды, и будет страдание,  разлука начнёт постукивать в двери. И всё оттого, что у кого-то во младенчестве были эти двадцать четыре часа обожествлённости, а у кого-то их просто не было. У кого-то родительский жест был зачастую резок и груб, а кто-то чаще переживал прикосновения более души, чем тела. Но ни в тех туманных далях станут взрослые умные люди искать причину расхождения взглядов – так бы они быстрее бы пришли к согласию и ещё бы посмеялись над своими позами, - они будут искать во вчерашнем дне, но и во вчерашнем дне всё решалось под влиянием тех самых чувств, тех настроений, что окружали тогда. Мы не можем выйти из шлейфа состояний, в которых были первые дни и ночи, и к концу жизни впадаем в них окончательно.

Пойдём танцевать.

Кто-нибудь сыграет нам легко.

Да, нам больше нечего сказать:

От слов теперь мы далеко.

Играют гитары.

Наш столик всё не могут обслужить.

Мы самая прекрасная здесь пара.

Сейчас, сейчас мы будем здесь кружить.

Нет, мы ещё каплю подождём.

Быть может о нас вспомнят, принесут.

Ещё минуты две и мы пойдём.

Эй, офицант! Ещё минуты три мы будем тут.

Эй, офицант! Нам через пять взлетать.

Под звуки всех гитар и голосов.

Так просто в танце и легко молчать.

И горло не дерёт от жажды слов.