Открытая философия

 

Работа, созерцание, пошалить!, немного спортивного отдыха с женой и снова погружение в грёзы. И то, и другое, и третье - будто едино. Прекрасная достойная жизнь.

Я играю на гитаре

Кто-то слушает и пьёт,

Я играю, я играю

И меня слегка трясёт.

Я играю о всём мире,

Мир ты светел, ты велик!

Я один в пустой квартире,

Я почти уже старик.

Я почти уже привык

К ложкам, чашкам и луне,

Мне подыгрывает Григ,

Он привык уже ко мне.

Cолнце, солнце, снова лето.

Снова расцветёт мой сад.

Снова пропадёт монета,

Вновь пропаже буду рад.

Буду рад и буду рядом

C той, которая поёт,

Ей играю на гитаре,

Слушай нас, честной народ.

Слушай нас, земной народ

И води свой хоровод,

Свой прекрасный хоровод,

Погребальный хоровод.

Я встаю слишком рано,

Чтобы вспомнить все лица,

И развеселиться,

Не разбудив маму.

Я отца вспоминаю,

Как садился на окна,

И рассматривал судьбы,

А потом долго спал.

Вы меня разлюбили,

Две сестры-одиночки,

Не раздвину я шторы,

Чтобы вспомнить о вас.

Чтобы вспомнить все песни

И заснеженный город,

И сиротку родную,

Мою осень, мой дым,

Моя осень, я – призрак,

Я гуляю повсюду,

Между жизнью и пеплом,

Возле мамы-свечи.

Прости дядя камина,

Не плачь тётя бокала -

Я опять засыпаю,

Вновь от вас навсегда.

Я люблю, я люблю приходить ровно в шесть

В твой пустой магазин, стоящий на склоне,

Я теряться люблю между липой и вишней,

И потерянной кошкой выходить к твоим окнам.

Я как будто в гнездо кукушки стучусь,

Ровно в шесть каждый вторник страстного июля,

И когда я стучусь, дом обходит твой конь

И на нём спит наш сын, спит наш вождь ясноокий.

Глубоко под землёю истекают моря,

И из маленькой ямы бьёт игристый фонтан.

Подношу свою чашу я к нему и дух ульев

С духом тайной смолы в моё сердце cпешит. 

Я так пьян, я так горд, я так болен, так чист,

Мир разъят, он сверкает и трель его вечна.

Колокольчиков сколько с тех холмов одиноких,

Cтолько чувств, столько книг я принёс к твоим окнам.

Ты откроешь их где-то в восемь пятнадцать,

Ты усадишь пить чай из фарфоровых ложек,

Ты напротив присядешь, запоёшь тихо солнцу,

Заходящему солнцу, уходящему дню.

Уходящей любви, уходящему свету,

Уплывающей матери к далёкому другу.

Я люблю уходить, пока не заострится

В звуки песни твоей нежнейшая ель.

Ужасный вандализм свирепствует сегодня на кладбищах. Кто эти ничтожества? Кто или что? Это какая-то безнадёжная форма морального разложения, нищеты и лени. Всё это в стране, где на каждом шагу горят вывески: “Банк”, “Кафе”, “Серебро”. Где в огромных супермаркетах по выходным не протолкнуться.

Недавно пострадала могила моей прабабушки, много лет не знавшая никаких посягательств. Своровали памятник. Мы поставили крест. Надругались и над крестом. Не украли, вытащили и кинули в сторону, значительно не повредив. Зачем? На кресте была икона “Спас Нерукотворный”. Её взяли. Но через некоторое время икона появилась на прежнем месте.

“Она им покоя не давала” – говорит мама. А я думаю. Ведь каким человеком нужно быть, чтобы осознать происходящие с тобой или в тебе неприятности как следствие воровства иконы? Какой страх Божий нужно иметь? Какое значение нужно придавать вообще иконе? Но разве способны на это те дикие существа, что, рыча, блуждают по ночам, уничтожая тихое благообразие кладбищ? Уж не выходят ли они сами из земли, плохо похороненные и забытые? Ухоженные могилы их раздражают, мешают спокойно лежать и даже истлеть не дают.

Но, может быть, у кого-то, только начавшего опускаться, то был первый подобный опыт? И этот “кто-то” и в церковь когда-то ходил, и крестился, и также хоронил и даже крест ставил, возможно, своей дорогой матушке, после ухода которой вся жизнь покатилась под откос. (Может, не имея ни гроша, не способный купить даже самую маленькую икону, или имеющий этот грош, но стыдящийся зайти в церковную лавку, он решил перенести этот cворованный “Спас” на её крест, с которого также сорвали икону?) Как бы далеко не ушла от него прошлая жизнь, но с той ночи она стала приближаться к этому негодяю большим стучащим поездом. Икона напомнила о когда-то виденных иконах, и когда-то произнесённой молитве и дальше, дальше... И любовь, и надежды, и потери, и быстрые качели, и солнечные зайчики и танцы на школьном вечере, и первый не слишком удачный поцелуй. Всё стало выходить из “Спаса”, наваливаться, душить. Горький человек попытался продать икону, но отчего-то даже из дома не смог вынести. И несколько ночей она отовсюду на него глядела. На два дня ушёл из своей каморки, гнездился и пил у хабалки Гали, которая послушала о его проблеме, сказала десять слов и девять из них были матом, десятое он не разобрал. Вернулся к своим тараканам, в свой кислый, удушливый запах. Открыл окно. Лёг спать. Проснулся от какого-то шёпота. Увидел “Спас”. Утром, в пять, отыскал ту могилу, вставил икону и с полчаса просидел на земле, даже будто покрестился. А потом понёс себя куда подальше. Так для него началась страстная неделя.

"Человек, помышляющий о пользе, проделывает бодлеровский путь в прямо противоположном направлении — движется от мира к сознанию; исходя из неких незыблемых, почитаемых за абсолютные, политических или моральных принципов, он им и подчиняется в первую очередь; собственное тело и душу, всего себя он воспринимает не более как вещь среди вещей, повинующуюся не ею созданным правилам; он ощущает себя простым средством для осуществления некоего предзаданного порядка.
     Между тем для человека, до оскомины вкусившего сладость самочинного сознания, на свой страх и риск созидающего законы, которым он намеревается следовать, идея полезности утрачивает всякий смысл: отныне жизнь — не более чем игра, где человек должен сам—без чужого приказа, подсказки или совета — выбрать себе цель. Тот, кому однажды открылась та истина, что в нашей жизни могут существовать лишь цели, свободно поставленные индивидом самому себе, уже не очень-то ищет их где-то вовне
    В жизни, пишет Бодлер, есть лишь одно подлинное очарование — очарование Игры".

Ни здесь, в деревне, ты сейчас,

Ни здесь среди домов-гигантов,

Отъехал ты ещё при Данте,

Ещё при Данте кинул нас.

Ты принесёшь дары потом,

Сюда потом вернёшься ты,

Оставив новые сады,

Отпутешествовав с отцом.

И проживи ещё сто лет,

Я не дождусь, а кто дождётся,

Случайно, ночью оглянётся,

Услышит тихое привет.

Но эта музыка сейчас...

Конверт мерещится и строки,

О том, что очень одиноки

Вы там без наших тёмных глаз.