Открытая философия - July 18th, 2009

это чистейший воды симулякр. Я ненавижу, когда мне продают воздух. И это недоразумение, которое называется журналом, стало для меня первой за долгое время и, пожалуй, последней покупкой чего-либо печатного в киосках печати. И раньше этот журнал высовывался отовсюду, морщинистыми лицами Пачино, Хопкинса, а тут стал бросаться совсем бессовестно, с полной отдачей. И наконец, после некоторых попыток - о эти злосчастные поездки в Москву - он меня одолел. Всё потому, что на его гладкой обложке появилась фигура Филипа Сеймура Хоффмана, актёра, личность и гений которого возбуждают во мне глубочайший интерес. Я ни на что не надеялся, хотел только, чтобы было собственно интервью ну и ещё чего-нибудь помимо. Наверное, этого "ну и ещё" я хотел немного больше, чем представлял, потому что открыв и пролистав журнал, я испытал лёгкий шок. Я ещё не добрался до интервью, которое стало для меня короткой терапией, а уже захотел избавиться от этих скреплённых листов. Я не разбираюсь в эстетике современных журналов, я не знаю по каким законам они кроятся, но я  чётко уверен, что ведущим законом является один, закон шарлатанства. Именно на нём базируются все остальные. И я говорю это, будучи человеком не слишком требовательным и капризным. Во мне поднялась волна раздражения, которая естественно - и глупо это было бы отрицать - обусловлена не только журналом. Журнал явился некой точкой всего абсурда, в который я сумел попасть. Но это уже другая история. А возвращаясь к "Эксквайеру" хочу сказать одно, что правильнее было бы мне его найти в мусорном ведре или забытым кем-то на лавке и там же на лавке правильнее было бы его пролистать и оставить. Такого отношения достойны многие сегодняшние издания. Думаю, степень упрощения, доступности и лёгкости употребления будет только расти. Не хочу прибегать к категориям "удачный выпуск" или "неудачный", потому что не хочу вставать вровень с постоянными потребителями, которые меняют один журнал за другим и не придают всему этому вороху гладких цветных бумаг значения, хочу оставаться случайным и не искушённым покупателем, который делает свои выводы тут же, на месте. Какое может быть снисхождение к тому, что является конвейерной продукцией, тут должны быть совершенно другие критерии, они должны быть жёстче, чем "удачный" или "неудачный". "Прекрасный" и "последний (больше никогда)" - я понимаю, только в этом случае, может быть, производители задумаются о качестве. Тот журнал, что попался мне, представляет собой одну длинную рекламу, изредка прерывающуюся интервью и статьями. Главным содержанием является конечно же - яркая картинка, всё подчинено ей. Минимум слов, максимум фотографий. Но и визуального богатства также нет, потому как разбросанные на каждой странице вещи показаны холодно, как какие-то модели, слепки. Они подвешены в пространстве, их безжизненность как будто подчёркнута бледным фоном. Передо мной встают пустые серые страницы, мелкие буквы на которых воспринимаются результатом чьих-то больших усилий. Всесильный бес рекламы подвинулся своим огромным змеиным задом после долгих уверений, что на одного его люди не купятся. И прямо чувствуется с каким трудом и с каким нежеланием заполнялись эти условные рубрики: "Чтение", "Правила жизни", "Внешность", "Карта".  Даже тексты, все эти крохотные дозы литературы и псевдо-литературы, выглядят как фотография, которую как фотографию и просматриваешь - вверх-вниз, налево-направо. Вчитываться не хочется, потому что чувствуешь какую функцию этот текст выполняет, для создания какого впечатления он служит. Сам контекст, само поле, в котором он существует, настолько безжизненно и материалистично, что трудно заставить себя войти в то, где, возможно, живёт характер и разворачивается чья-то судьба. Литературный текст на серых страницах лежит и умирает, ибо он совершенно в этом организме инородное и мешающее ему дышать полно, открыто. Но создатели лицемерят, они не хотят "полно и открыто", они не хотят, чтобы их журнальчик был простым каталогом товаров, они хотят, чтобы их вещь была претенциозна, со стилем, чтобы её хотел бы подержать в руках тот, кто причисляет себя к интеллектуалам, кто тонок в вопросах вкуса. И вот оно, удручающее делание вида, вот она очередная манипуляция, вот хитрое балансирование, вот она жалкая игра информацией. Игра эта получается очень вялой и совершенно прямолинейной. Информация, которая бьёт с рекламных постеров, начисто перекрывает тот хилый кусок, ту почти голую кость, которую подбрасывают редактора в виде новостей о боевых роботах и экспресс-интервью. И ты видишь как гнусно используется лицо и слово того же Хоффмана или следующего за ним Балабанова, насколько потерянными и тесными выглядят комнаты с ними в огромном доме, увешанном плакатами, лишённом звука, дыхания, вообще атмосферы. У журнала абсолютно нет атмосферы. Нет никакого духа. И быть не может. В той же "Психологии" этот дух есть, он создаётся всеми теми психологами, что работают в этом журнале, всеми теми, кто стал практичным куратором Бога, ибо всё ими произносимое ни что иное, как хождение вокруг да около евангелевских истин и других религиозных мудростей, их неутомимый и порой крайне наивный перевод на житейский, бытовой язык, их почти беспомощное втирание веры в отвердевшие сердца. Цена "Psychologies", к слову сказать, уступает той, что мне пришлось заплатить за куда менее насыщенный и полезный журнал. "Psychologies" - журнал, "Esquire" - нет. Так за что же с меня взяли? Что дали взамен моим 150 рублям? Мне дали 155 страниц мусора (всего страниц - 160). И этот мусор как на соломинке держится за интервью с Хоффманом и за пару интересных фотографий. Со мной попробовали сыграть в минимализм - не получилось, те же малюсенькие буквы - это не находка, это беда журнала. Мне попробовали навязать какие-то статистические карты - не получилось, не поверил ни одной цифре. Меня попытались разуверить в культе вещей, в том что журнал его, на самом деле, не исповедует его и крупным планом стали показывать людей, человека, целующихся бабушек и дедушек - не понравилось, во-первых видел фотографии и получше, а во-вторых, третьих и четвёртых, всё это абсолютно из другой оперы, к которой эта жуткая фабрика "Esquire" отношения не имеет, всё это из журнала о человеке и для человека и в целях разбавления, утепления, средством дополнения - не работает. Словом, под обложкой, на которой изображён выдающийся актёр нашего времени - а другими "журнал", кажется, и не занимается, - я нашёл  н и ч е г о. И выглядит это ничего без какого-либо обаяния. Одно понятно, что по всем этим подобным "журналам" можно будет догадываться о том, как жила некоторая горстка людей в начале последнего века. Кто эти люди, кем было востребованы эти псевдо мужские и женские журналы - какие смешные разделения, - об этом скажет потомок. Может грустно покачает головой, а может, будучи уже являясь ни мужчиной и ни женщиной, удивится как много этим людям было нужно, как много они читали и хотели знать. Если вариант №2, то это без дураков страшно. Потому что серый "журнал" этот на тех расчитан, кто знать, на самом деле, не хочет, кто напрячься не желает, на люмпенов, последних приспособленцев, мечтающих быть вблизи истеблишмента. Подавляющая часть того, что в многочисленном количестве ломится на полках печатных киосков, заслуживает той оценки, которую заслужил 46-ой номер русско-американской халтуры. Печатные киоски превратились в киоски цинизма. И потому стоит Филип на обложке так печально, что понимает, что стоит он среди голых девочек, набитых имплантантами, среди ярко разукрашенных мальчиков, пол, которых, однако, ещё надо выяснить. Но уже скоро с прилавков он сойдёт и вряд ли в ближайшем времени появится снова. Он по какой-то нелепости стал лицом этого полу-глянца, его администратор нашептал ему: "Фил, ты что? Ты же звезда! Ты же большой человек! Не тушуйся. Пачино и Хопкинс там были, а ты чего? Ну дашь им тебя поснимать, ответишь на пару вопросов и они уйдут. Давай, давай, дружище!" Уговорил. И сколько в этой интервьюшечке самого мастера, сколько редактора - неизвестно, но восторгу своему я не мешаю, читаю и радуюсь. И эти крупицы радости больше всех зёрен огорчения. Ведь то, что я хотел, то получил. Надо уметь довольствоваться малым. Чему же так озабоченно возмущаться? А вот чему. Этим слоганам и диким несоответствиям. Этой фальшью. Этому гнусному стопроцентному цыганскому разводу, становящемуся нормой:

Esquire предназначен для умных и разборчивых мужчин - для тех, кого не прельщают дешевые сенсации, для тех, кто в состоянии оценить настоящий стиль в литературе и моде.

 

Esquire - это высочайшее качество текстов, блестящая журналистика, эксклюзивные интервью со звездами и прекрасные фотографии.

 

Читатель Esquire знает толк в хороших вещах и достижениях современной культуры. Это мужчина, который умеет жить. Он хочет получать информацию, а не увязнуть в ней, идет ли речь о покупке костюма или автомобиля, о новых книгах или о музыке.

 

Каждый месяц журнал Esquire освещает все области жизни, которые того стоят. 

Ф. С. Хоффман:

   “Cегодня, когда люди пялятся на меня на улице или в кафе, я понимаю: это значит, что я стал узнаваемым, и вовсе не значит, что в моей бороде застрял здоровенный кусок пищи или что-то похуже. Но я очень боюсь того, что в один прекрасный день кто-нибудь вылупится на меня, а я буду ему улыбаться, как старому знакомому, не замечая, что из моей бороды торчит здоровенный салатный лист”.
   “Не люблю, когда в разгар работы над фильмом кто-нибудь спрашивает: ну как, круто? Я всегда говорю: “Ни хрена не круто”. Знаете что такое круто? Круто – это когда все окончено. Когда сделана работа, когда все пожали друг другу руки и разошлись по домам. Вот тогда я чувствую: да, это круто”.
   “Когда ты читаешь – ты думаешь, и когда ты куришь – ты думаешь. Но это совсем не одно и то же”.
   “Я не особо разбираюсь в детях и очень мало знаю про них, но я уверен в одном: это самые мощные потребители любви на планете. Так что если у вас есть дети, вряд ли у вас останется любви на кого-то ещё”.