Открытая философия - Уважение

   Весь институт находился в совершенном недоумении. Самый мрачный, самый тяжёлый человек из всего педагогического окружения, профессор Дмитрий Алексеевич Злобин, выпустил большую книгу для детей. В книге были сказки, стихи, колыбельные, скороговорки, игры и даже рисунки, карандашные силуэты животных и невиданных существ, вызывающих улыбку умиления.

   Событие с книгой смутило не только педагогический состав, но и студентов, которые между собой называли Злобина “Картошкой”, из-за его большого носа, но чаще “Тараканом”, уже по другой причине. Кто-то раз не подумав сказал, с тех пор и повелось. Злобин об этом знал. В его книге тараканам отводилось особое место. Были и стихи о них (даже нечто похожее на гимн таракана, текст, напоминающий частушку), и рисунки, и везде эти неприятные насекомые изображались добрейшими, очаровательными, слегка нелепыми фигурами, то со специальным зонтиком для усов, то в разных туфлях на каждой лапе: одна туфля с длинным мысом, другая с коротким.

   Книгу прочитали все. И целую неделю шёл о ней непрерывный разговор: в коридорах, в столовой, в классах, на лестницах. Только и слышалось отовсюду: “Ты читал?”, “А ты читал?”, “Помнишь это?”, “Помнишь то?”. А ведь это были всё занятые люди, которые не находили и минуты, чтобы о себе рассказать. Обычно идут друг к другу навстречу и только успевают произнести “привет”, а здесь и остановятся, и даже пройдут вместе  – в глаза друг другу заглянут.

    Мало кто верил по-настоящему, что “Cтранствующих эльфов” (так называлась книга) написал сам Злобин. “Нанял кого-нибудь. Заплатил. Сейчас многие так делают” – говорили одни, про себя задаваясь вопросом – а зачем ему это делать. “Конечно заплатил, ведь он и двух слов связать не может” – продолжали другие, понимая некоторую преувеличенность своего заявления.

    На уроках на Злобина смотрели уже совсем не так, как раньше. А он был прежним: по-старому, сгорбившись, заходил в класс, по-старому осматривался своими маленькими серыми глазами и по-старому скучно проводил занятие, как будто сам от своего монотонного голоса засыпая. В головах не укладывалось как же это он, этот тёмный тараканчик, мог написать так много светлых строк, нежные колыбельные и остроумные истории, одни, похожие на басни, другие на притчи, третьи на мифы.

    И не успел народ опомниться от этой странной книги, как вышла другая. Взрослая. И по размеру более весомая, и по размаху мыслей превосходящая ту первую, наивную. Первая по сравнению со второй теперь казалась безделицей, отдыхом во время написания второй. В ней Злобин говорил о вечном, затрагивал мировые проблемы и проблемы отдельной человеческой души, и делал это без пафоса, без занудства. Злобин писал глубоко, иронично, где-то комично, где-то трагично, в целом так, будто в него вселились Чехов и Достоевский. А ведь Злобин был всего лишь учителем права и приходил в институт два раза в неделю, на два-три часа. Все почему-то были всегда уверены, что в остальные дни он преподаёт в других местах.

    Злобин преподавал право там, где оно никому было не нужно, в творческом месте, в вузе, где важнейшим было искусство и где каждый мнил себя немного гением. А гением вдруг оказывался Таракан, Картошка, который был не только старомодным и некрасивым, но ещё и пах не очень свежо, а если говорить своими словами – отвратительно. В его запахе было что-то от старых вещей, от выеденного молью пальто, которое пролежало много лет на луке. Cтоять рядом со Злобиным было противно, поэтому разговаривали с ним всегда на расстоянии, если он делал шаг вперёд, то собеседник делал шаг назад. Порой даже невольно.

    В общем после выхода второй книги “На исходе дня” началась паника. Пошли волнения. Все стали чувствовать себя обманутыми. И вместо уважения к писательскому мастерству, вместо радости от открытия в Злобине нового, лучшего и интересного человека, незаурядной личности, странного правоведа начали тихо ненавидеть. “Лицемер” – прозвучало один, второй, третий раз, прозвучало даже в кругу педагогов. Всеми уважаемый мастер Крюков сказал такое слово, что лучше его не повторять, но смысл его был такой же.

    Но не успели эти настроения набрать силу как вышла и третья книга. Все вздохнули с облегчением, обоюдно признав, что третья книга неудачна по многим показателям, и уж точно, невооружённым глазом, уступает первым двум. В Злобине стали снова находить черты того моллюска, которым он всегда был, и возвращаться к старому Злобину многим было приятно. На его лекции снова стали ходить.

    В третьей книге он писал о своей непосредственной деятельности, о работе в учебном заведении. Он не писал прямо, ведь это была не автобиографическая проза, не мемуары, но все узнавали Злобина под смешной фамилией Нарышкин, которой автор назвал своего героя. Герой вызвал шквал негодования. “Как ужасно прописан. Какой перебор. Как фальшиво” – отрезал тот самый Крюков и это разнеслось по коридорам, дошло даже до посудомойщицы Вали, которая, конечно, признала недостаточную правдивость в изображениях, но в душе так не считала, в тем более ей очень понравилась та героиня, которая начищала посуду до блеска, у которой всё в руках горело и в волосах “нежно горел” маленький подсолнух. 

    Одна из студенток – отличница, староста группы, - не удержалась и, подойдя к Злобину, так прямо и высказалась, не чувствуя никакого запаха: “Дмитрий Алексеевич, я хотела вам сказать, что вашему герою, вашему Нарышкину, не хватает...” И она назвала всё то, что, как ей казалось, не хватало Нарышкину. Злобин молча выслушал, сказал “спасибо” и кашлянул. Студентка поняла, что дальнейший разговор бессмысленен и вышла. “Таракан” – процедила она, сквозь зубы, жалея о потраченных минутах. Вечером того же дня девушка позвонила подруге и сказала, что Злобин её даже слушать не захотел. “Он ещё хуже, чем есть на самом деле” – сказала девушка и сменила тему. Уже другим вечером она сказала подруге, что всё поняла, что Злобин начитался Дорчмайера, популярного экстравагантного писателя, и насмотрелся Гринуэя. Начитался и насмотрелся, попытался подражать, а не получилось. Так был найден ответ на вопрос почему Злобин написал третью книгу именно так.

    Но при всём при этом первые замечательные книги оставались и деться никуда не могли. Да и в третьей всё-таки были удачные места, некоторые ситуации, которые случались с рассеянным Нарышкиным, вызывали сочувствие. Все тайно ждали четвёртой книги. Но она всё не выходила. Однажды с задней парты кто-то крикнул: “А когда выйдет четвёртая?” Злобин повернулся и тихо ответил: “Скоро. Подождите ещё немножко”. Людям, что сидели на первых партах, всем как один показалось, что в конце того урока глаза у Злобина были мокрые и покрасневшие. И все как один сказали: ‘Нет. Показалось”.

    Откуда-то пошла весть, что четвёртая книга будет о море. На море Злобин никогда не был, но на одном из уроков что-то случайно о нём обронил. Он будто сбился, но тут же поправился.

    Через два месяца после выхода первой книги его вдруг уволили - по крайней мере так говорили - и книги его в институте, который и занимался их изданием, продавать перестали. На место Злобина пришёл молодой, энергичный человек, который говорил обо всём, только ни о праве. От него исходил необыкновенный запах. “Дживанши” – сказала одна. “Шанель” – возразила другая и оказалась права.

    На втором или на третьем занятии молодой юрист сказал:

    - Я слышал до меня у вас был дяденька, который книжки забавные писал.

    - Был. – ответили ему.

    - Да сплыл!

   Молодой человек ухмыльнулся и в эту минуту каждый в аудитории понял, что это последний урок права, на который он пришёл. “Перестали ходить?” – улыбнулся кто-то на кафедре, выслушав молодого человека. Молодой человек кивнул. “А вы пишите докладную, – ему протянули бланк, – лишим их, идиотов, стипендии и все дела”.