Прогулка

По горочке вверх!

На вершине снежной горочки стоит маленький Алёша. Рядом с ним его саночки. Смотрит Алёша вниз – небольшая горка, съедешь и ничего не будет, не перевернёшься, не ударишься. И поехал Алёша. Едет и видит в стороне ёлочный шарик лежит. Захотелось мальчику его поближе посмотреть. Подходит он, поднимает шарик и читает медленно: “С Новым 2021-ым годом!” Но ведь сейчас, думает Алёша, 2015-ый год. А потом понимает, что попал он в недалёкое будущее и значит ему уже не шесть лет, а целых десять. Ухмыляется Алёша и вновь садится на саночки, едет дальше. Видит впереди, из под снега какой-то синий корешок торчит. Тормозит Алёша, слезает с санок и поднимает из сугруба папку. А на ней написано “Институтская папка Алексея Белозёрова”. “Это же я!” – удивляется Алёша. Да, тут он не ошибся. И ему уже 20 лет!

Оттолкнувшись, Алёша продолжает путь. Что-то блестит на ветке дерева, которое стоит на горке. Алёша подбегает к дереву и видит на ветке обручальное колечко. Такое же, какое носит на пальце его папа. И мама тоже. Алёша снимает кольцо, примиряет на палец. На один не подходит, но на другой – подошло! Конечно, ведь Алёше уже тридцать лет! Он женился. И таким, женатым, взрослым Алёша возвращается к санкам. Только вот колечко решил на ветке оставить. Пусть блестит на солнце, подумал он, ведь это так красиво. А маленькая горка всё не кончается, как будто даже сильнее разгоняется. Алёша летит с неё, улыбаясь, чувствуя, как морозец приятно щекочет румяные щёки и нос. И как только он в этом полёте увидел сбоку четыре волосинки? Подойдя к ним, мальчик заметил, что цвет их как будто белый, как снег, но и не совсем белый. Скорее, серенький. А ещё Алёша увидел, что эти волоски сложены в цифру сорок. Вот четыре, а тот, закруглённый волос, на ноль похож. Да, Алёша и тут не ошибся. Ему на этом месте сорок лет исполнилось. А волоски не белые, а седые, каких много у дедушки, да и у папы, если он боком повернётся, можно найти.

Едет Алёша дальше. А горка вдруг раз и поворачивает! И санки становятся совсем непослушными. Скорость огромная, управлять ими уже непросто! Алёша влево наклонился, выставив ногу вправо, и… съехал на обочину. Обтёр лицо, смотрит, а перед ним палка какая-то. Торчит из под снежного холмика. Что это? Клюшка? Может чей-то игрушечный длинный пистолет? Вон и ручка, чтобы держать. Посмотрел Алёша палку со всех сторон, вытащил. Нет, не пистолет, это трость, на которую опираются пожилые люди. “Это, наверное, моё, а я уже старичок” – весело подумал про себя Алёша. И даже прошёлся немножко, опираясь на трость. Она показалась Алёше и удобной, и крепкой. А рядом ещё одно дерево росло и Алёша – бах! – ударил по стволу тростью и сбил с веток снежок. Мягкий и пушистый упал он на лицо шестидесятилетнего мальчика и быстро растаял, потому что от езды своей Алёша весь нагрелся. Как копьё Алёша запустил трость и она хорошо воткнулась в белый выступ. Дальше Алёша уже не ехал. Он просто повёз саночки вниз – мало ли, куда эта странная горка ещё привезёт!

А горка не привезла, Алёша сам дошёл до своих девяносто лет. Увидел он их, как могильный крест, на котором сидел, выпытив свою яркую красную грудь, толстенький снигирь. На кресте Алёша прочитал своё имя и снигирь как будто кивнул – да, да. Алёша вспомнил, что у него в кармане была недоеденная булочка, залез в карман, а там только крошки. Собрал Алёша в ладонь все крошки и хотел было уже дать снигирю, как увидел, что птицы нет, улетела. “Ну и ладно, сам съем. Я проголодался” – подумал Алёша и съел с большим аппетитом остатки булочки. И такими вкусными они ему показались! “Поживём ещё!” – сказал Алёша и шмыгнул носом. Подкрепившись, он вернулся к спуску и решил всё-таки доехать. А когда сел на санки, то глянул назад. Увидел корешок институтской папки, увидел сверкающее колечко, увидел волоски, которые теперь летали по ветру. Увидел трость и на самой вершине ёлочный шарик. А на шарике того самого снигиря. Алёша помахал ему рукой и отправился в путь. Когда же он наконец съехал, то испытытал большую радость. Такую, что даже заплакал. Алёша знал, что люди иногда плачут от радости, но не понимал, как это. Вот теперь это с ним и стучилось.

Алёша отряхнулся, cмахнул счастливые слезинки, чтоб не замёрзли, взял верёвку и повёз санки на другую горку. А пока вёз думал – может хватит сегодня кататься, может пора домой? Вон и толстячок красногрудый в сторону дома летит. Всё выше и выше.
Прогулка

Быть человеком

Быть человеком – большая работа,
Её нельзя переложить на кого-то,
Падая от усталости, почти без дыхания
Ты благодаришь себя за человекостарание.

Излучать оптимизм, смотреть по-доброму –
Вот и почти всё, что нужно чуду огромному,
Чуду любви и дружбы, на минуты разложенному,
Я съел ваш салат и восхищался пироженому.

Дни проходят легче во взаимной вражде,
Когда сходишь с ума от воспоминаний, дождей,
Но они-то проходят, а те остаются,
Когда ты улыбался, не ожидая, что в ответ улыбнутся.

Откуда такая немочь, как после забега,
Ты же просто с ребёнком собирал лего,
Потягивал красное, ответил на личный вопрос,
Оказалось – всё это время ты пахал наизнос.
Прогулка

Homo soveticus

“У них вместо стекла в избе бычий пузырь, у них горшки глиняные и плетение лаптей, они живут при лучине, спят на полатях и едят кашу из проса – а у нас балы и биксвиты, восточные сладости и кофе, вина французские, испанские, немецкие, наши женщины носят “античные” туалеты, а мы – фраки, цилиндры, перчатки, трости, жилеты, мундиры…” – из воображаемого письма какого-нибудь графа в тридцатые-сороковые XIX века. Мой маленький фейк. Одно длинное предложение о пропасти между “знатью” и “простолюдином”.

Спустя 2 века в сети появляется другой фейк, похлеще, в котором Чубайс призывает ввести налог на борьбу с короновирусом. Пять тысяч с каждого. То есть, человек во фраке просит у народа, образно говоря, и горшки, и лучину, и мешки с просом, чтобы помочь государству, который в одиночку сражается с инфекцией. Мрачная шутка, вызвавшая в людях – и во мне – сильный гнев. Но главное тут, что шутка очень похожа на правду. В неё поверили. Потому что пропасть не только осталась, но стала глубже, ощутимее, болезненнее. Хоть и лапти сменились приличной, комфортной обувью (хотя у кого как). Пропасть огромна. И что с того, что в эти дни происходят показательные аресты экс-мэра Томска или бывшего министра строительства Меня? Это работа аудиторов Счётной палаты, правоохранительных служб, адвокатов – не больше. На социальное устройство страны это никак не влияет, на её двойное лицо, с одной стороны которого – Арлекино, с другой – Пьеро.

Иногда на физиономии Арлекина будто появляются чёрточки Пьеро. Когда бывшая шишка оказывается в изоляторе временного содержания и т.д...

Но зарастала ли когда-нибудь пропасть? Становилась ли физиономия нормальной, человеческой?

Кажется, да. В СССР. Были и чиновники, и привилегированные, и отдельные Дома Отдыха, и перегибы, и хищения, но не в таких масштабах и народ в массе своей не бедствовал. Великий красный проект, он как мифологический лев сейчас рычит в сердцах тех, кто уходит в “ту жизнь” корнями, кто дышал ею полной грудью или, как я, успел немного подышать. Цитата из Кисинджера “У нас был только секс, а у них (советских людей) была любовь. У нас были только деньги, а у них была искренняя человеческая благодарность. Я западный человек с западным мышлением, но я считаю, что в Советском Союзе действительно рождался новый человек, можно сказать – homo soveticus. Этот человек был на ступень выше нас и мне жаль, что мы разрушили этот заповедник. Возможно, это наше величайшее преступление”. Цитата эта также ходит по сети, ватцаппу и тоже, возможно, фейк или как-то искажена. Но в сути, опять же – смахивает на правду.

А вот и смешная, казалось бы, деталь этого “преступления”, пришедшая в голову такому зануде, как я. С детства любимая московская хрустящая картошка надолго пропала у меня из виду, на её место пришёл “Twister”. Оказалось, что эти чипсы от “Московского картофеля”. Я подумал, ребрендинг? Нет, просто ещё одна запущенная линейка. ““Twister” заполонил “Пятёрочки”, потеснив главного конкурента “Lays”, почти превратившегося в монополиста. Маркетологи, идеологи бренда, дизайнеры “Московского картофеля” выполнили задачу и вернули в сети “вкус детства”, изготавливаемый под Калугой, городе-герое Малоярославце, на улице Кутузова, главнейшего нашего полководца. Я повозмущался обзыванию картошки каким-то твистером, но дальше – интереснее. Сегодня передо мной, как галерея современных художников-авангардистов, предстала полка с тем самым пропавшим “Московским”. Под знакомой вывеской и оставшейся гордой цифрой “с 1963”, я увидел непонятного, крутого мужика в маске-шлеме, белой рубашке, галстуке и винтовкой за спиной. За этим вооружившимся офисным клерком, полыхает огонь. А в сторонке – символ СССР, земной шар в обрамлении венка колосьев. Картинка похожа на большой фейк, на обложку очередного футуристического зомби-апокалипсис романа, где герой мочит врагов не в будущем, а в прошлом, во время второй мировой, точнее - великой отечественной.

В дополнении к этому облику пачка расписана всевозможными завлекалками, на фоне которых простое употребление картошки это старомодное и необязательное дело. Важнее – найти код внутри пачки, ввести его в pubg mobile (“портированная на андроид версия популярного игрового проекта в жанре королевской битвы”) и лутать (!) сочные бонусы (про призывы регистроваться в сетях молчу). Лутать происходит от английского loot – грабить. В лексике геймеров это сбор добычи. То есть, картофельный продукт решили адаптировать, приспособить под интересы молодёжи, сделать модной штучкой, частью “актуальной” вселенной. И всё подать, как “акцию-пушка”. Казалось бы, заурядное следование бизнес-конъюктуре, но меня, как homo soveticus этот вид, эти “5 миллионов уникальных кодов для апргрейда” отчего-то оскорбляет не меньше не сказанных, но висящих в воздухе слов Чубайса или разворовывания, на котором попался даже – о, Господи! – сын видного священника. Да, вкус тот же и даже открывается пачка также, но почему я, давний поклонник того, что начало производиться в год рождения моей мамы, должен смотреть на агрессора, убийцу на пачке (или убийц, когда пачки расставлены в ряд). Тут всё сразу: и зловещий лик капитализма, и предательство эстетики…

Да, советского человека ещё можно обворовать, украсть у него любимые образы или вкус, а вот у постсоветского, которым я также являюсь, украсть нечего. У него ничего, кроме барско-крестьянской пропасти, нет.
Прогулка

Фильм-мечта

“Долго и о многом размышлял я сам с собой, исследуя и себя, и свое благо, и то зло, коего следовало избегать. И вдруг я услышал голос, звучащий то ли снаружи, то ли внутри меня, мой ли собственный, а, возможно, и не мой (и это есть то самое, что я хотел бы знать — но не знаю)”. Цитата из Блаженного Августина звучит за кадром фильма “Сибирь”, нового психоаналитического экзерсиса Абеля Феррары.

Предыдущий, “Томмазо”, до сих пор вспоминается мне, и сам герой, филигранно и свободно сыгранный Дефо, и вольное, музыкальное течение истории. И детали, и личная, правдивая интонация. Ясное, вальсирующее кино, с добрыми приветами Кассаветису, Олтмену, Аллену, Джармушу. “Плохой” Феррара изображает хорошего человека или того, кто очень хочет им стать, это даёт - при всей расслабленности формы – нужный нерв, без которого я не воспринемаю ни кино, ни живопись, ни музыку. В “Томмазо” я чувствую свой нерв, свою историю и смотрю на героя, как на пример для подражания (возможно, подсознательно, как на мечту об отце). Теперь я спрашиваю себя иногда: “Как бы это сделал Томмазо?” Он бы попытался придти к согласию. Жена, ребёнок, семья – это мир, в котором он хочет стать своим, который он любит, за который болеет, понимая его хрупкость, сложность. Есть у него и другой мир, его искусства. Но главным искусством, о чём и рассказывает Феррара, становится балансирование между Я и МЫ. Ни одну из сторон нельзя обижать, с каждой нужно договариваться, каждой ты нужен. И без какой-то одной подлинная жизнь, особенно мужчины, невозможна. Каждая клетка фильма проникнута этой мудростью. Призывом терпеть, смиряться, глушить самолюбие, правильно расставлять приоритеты, относится серьёзно, но легко к вызовам судьбы, признавать свою слабость. Быть открытым. И… скромным.

Первые же кадры “Томмазо”, такие дышащие и незатейливые: человек идёт с пакетом в магазин, с уважением к продавцу совершает покупку. Он весь фильм будет ходить, в одном месте, вынужденно, проедет в такси, в окна которого заглянет вечерняя Италия. Томмазо – режиссёр с именем, но у него нет своего крутого авто, нет дорогой одежды, у него нет потребности в какой-то особой обеспеченности. Скорее всего у него нет своего аккаунта в соцсетях. В этом своём casual он далёк от педантичного, ухоженного, внешне собранного Пазолини, изображенного тем же Дефо у того же Феррары (также замечательный, пронзительный фильм). Впрочем, этот внешний лоск, чёрные очки, костюм, даны Феррарой в верном ключе, ни как прихоть гения, какая-то показная, нарочитая стать, а как своеобразная защита, кокон для чувствительной, ранимой души, робкой души мальчика, выросшего в далёкой деревушке Версутта, посещавшего мессы в небольшой церкви Святого Антония и как-то расковырявшего во время одной из них известковую стену, за которой вдруг обнаружились старинные фрески, до этого никому неизвестные. Здесь же, в этой деревне (возможно, так завещал сам мэтр), могила Пьера Паоло, скромная плита, а рядом с нею плита мамы, простой крестьянки, к которой, как пишут, “он был ближе”, отсюда и его “пролетариат”, актёры с улицы, левые высказывания.

Тут у меня некоторые претензии к Ферраре: если он уходит от Пазолини-политика, то недостаточно раскачивает его в сторону того самого “сокровенного” человека, связанного с матерью, с корнями, со всем, о чём Пазолини пишет в “Лютеранских письмах”, к примеру об обычных вещах повседневности, как о главных наших наставниках. Но не взятая тема там берётся сполна в “Томмазо”, происходит удивительная, творческая взаимосвязь, художник Феррара протягивает нить, плетёт, соединяет, как самый лиричный паук на свете.



Куда ведёт эта нить?

Куда ведёт его героя, не создающего вокруг себя шумихи, не заражённого соцсетями, уставшего от скандалов, бурной юности и отчаянной зрелости? В Сибирь. В домик, окружённый снегами. Домик – как наивысшая форма аскезы, вдали от улиц Нью-Йорка, Неаполя, Рима, отелей, стрип-клубов, наркоманско-алкогольных притонов, где жил Феррара девяностые, двухтысячные, один, с женщинами и своими героями. Холодный пол, слабое тепло от тлеющих углей в русской печи – вот куда привёл себя и своего зрителя плохиш Феррара, для самоанализа, для разговора с умершим отцом, для воспоминания о матери, чтобы решительно и спокойно посмотреть в ужасы прошлое и в грядущее. Безжалостными и очищаюшими ветрами воображаемой, внутренней Сибири он когда-то обдувал Стросс-Кана, выбрасывал виднейшего политика из рутины денег, лжи, секса в марево стыда и скромности. С этого фильма для меня начинается самый интересный Феррара. Не только искренний, но и профессионально “спелый”. Мастерство его стало отточенным.

И вот думаю: если в его фильме уже заговорили по-русски, если он согревает персонажей русской водкой, если его молодая жена – славянка, то почему бы ему, осознавшему красоту тихой, аскетичной, несветской жизни, не сделать фильм, например, о нашей балерине Улановой (соло для жены)? Не нужно Большого или Ковент-Гардена, достаточно взять одинокую квартиру на Котельнической, маленькую кроватку, где спала выдающаяся женщина, зеркало её мамы. Проход по стеночке театра, кормление лебедей со студенткой, августианские вопросы перед тем же зеркалом – немного нужно мастеру для камерного сочинения, которое бы развило, украсило его “интимный дневник”. Не знаю, кто ещё лучше старого маргинала и грешника сможет сегодня создать портрет глубокой скромности, в которой, на мой взгляд, назрела острая необходимость. Соавтором сценария мог бы стать Буковски, но его уже давно нет.
Прогулка

Фасады

Я смотрю “Простую историю” Дэвида Линча.

Прекрасный фильм, в котором прекрасно всё. Вот она поэзия американского ландшафта: бесконечные кукурузные, пшеничные поля, комбайны, идущие по земле. Они работают на рассвете и закате, пашут в божественном свете Америки. Во время проездов героя на газонокосилке я вижу аккуратно выстреженные, засеянные земли, а ухоженные долины на реке Миссисипи годятся для красивых открыток и календарей. Остаётся только позавидовать, хотя в нескольких шагах от моего деревенского дома раскинулось огромное поле с овсом, его высокие колосья ровно стоят в сухой день и великолепными волнами гуляют в ветренный и дождливый. В своё время приедут старые, разбитые машины и урожай будет собран. Однако ситуация со многими другими полями в стране не такая, десятки или сотни стоят брошенными, во снах видя километровые грядки картофеля, капусты, той же кукурузы, видя толпы сажающих и обрабатывающих землю советских людей.

Такие простаивающие “плантации”, например, в Лыткарино, в пойме Москва-реки – там лоснится, скручивается и горит на солнце сорняк, рипей, а в дождливый день из окна близлежащего дома на вершине видишь только грязное мессиво. Другие земли умирают от химического возделывания китайцами или нашими же, русскими. Потому и можно позавидовать ярким, цветным кадрам большого национального художника Дэвида (словно взятым из советского кино, впрочем советские фильмы о торжестве пахоты в основном чёрно-белые). Плачевное состояние наших великих простор, полей, лесов и рек (где так вольно дышит человек), весь этот богатейший земной ресурс, на процентов восемьдесят переставший быть предметом гордости и источником кормления народа, раздражает заграничный мир (впрочем, знание о сложном климате может немного успокаивает). И кажется – отдайте поля им, с их комбайнами, их отношением к земле, труду, человеку. Отдай работящим американским фермерам (каждый из которых, как говорят их билборды на дорогах, кормит по 75 человек) или сдай в аренду, чтобы они часть урожая брали себе, а часть отдавали нам, хозяевам, владельцам. Если не можешь сам поднять сельское хозяйство, впусти на поля тех, кто из поколения в поколение предан земле, сеет и жнёт, привнося вклад в экономику страны. Владимир Владимирович, поймите патриотизм шире, простите за санкции, заключите умное прогрессивное соглашение, начните большой возрожденческий проект, эколого-селько-гуманистический, с компьютерно-спутниковым контролем...



К таким мыслям располагают залитые солнцем, красивые фасады “Простой истории”, встык с которыми в памяти встают серые, трагичные кадры “Чужой земли” уже нашего национального художника Михалкова. Но не стоит верить фасадам. Уже сам Линч в книге “Комната снов” разочарованно говорит о них: как на этих самых роскошных полях выращивают ГМО, генно-модифицированную кукурузу и соевые бобы. “Даже если фермер-сосед не желает выращивать такие семена, их может заносить к нему ветром с соседнего участка, и если такое происходит, “Monsanto” преследует беднягу в судебном порядке, обвиняя его в краже и нарушении патентных прав. Они натравливают фермеров друг на друга, так что добрососедские отношения тоже давно в прошлом”. Праправнуки далёких иммигрантов, получивших в 1862 году обширные участи для свободного заселения, уже тогда, 20 лет назад, когда снимался этот изящный, переполненный эмоциями фильм, воевали за обретения предков c банками и крупными корпорациями (“Моnsanto” одна из них), их скупали под железные дороги и автомагистрали, жилые комплексы и гольф-клубы. В первом веке существования Америки поселенцы считали, что могут бесплатно брать земли, если хотят на ней оставаться, обрабатывать её - и они брали. Спустя три века их потомкам предложили за это деньги, не только за землю, но и за память, за пот и кровь предков, удобрящих ею почву от заката до рассвета. Тот, кто не сдался тогда, выжил, сегодня – неприступная крепость, мафия. Это хорошо показано в сериале “Йеллоустоун”. Что таится за фасадами живописных долин, где мирно пасутся быки.

Нет, Америке не нужны алтайские, дальневосточные земли и земли центральной России, этого добра, более плодородного, у них достаточно; исторически не способные, даже сейчас, сдержать перепроизводство сельхозпродукции, они не нуждаются в ещё одном огурчике с нашей земли. И конечно никакие американские фермеры к нам не поедут, в отличие от китайев, у которых никогда не было своей земли, а сдаваемая в аренду от государства сокращается год от год, урбанизация, не прожёвывая, cъедает и без того немногочисленные пашни. Китайцы уже здесь, более 300 гектаров на Дальнем Востоке обрабатывается ими, без всяких государственных программ, каких-то очередных невыполнимых стратегий развития. В одном Приморье различные китайские и корейские группы и компании борются за контроль полей и мелиоративных систем, заливных каналов. Нам об этом не говорят, но и не создают красочных фасадов, в том числе, средствами кино. Я не знаю ни одного государственного заказняка про “прекрасную жизнь” Благовещенска, Хабаровска, Магадана, Курильских островов. Этого огромного ломтя страны нет ни в новостях, ни на телевизионных, ни на киноэкранах. Ни ломтя, ни ломтика. Не появляется у нас герой, который медленно летит на своём (или арендованном) самолётике (или вертолёте) через всю страну к брату, сестре, сыну… А ведь полёт над Россией - самое лучшее решение для демонстрации фасадного величия.
Прогулка

Здоровье мира

Видно, что оно в не очень хорошем состоянии. Количество умерших от ковида и тяжело переносящих эту инфекцию – свидетельство. Но ведь есть немало и тех, кто переносит достаточно легко. Последние данные говорят, что летальность возрастает, если у человека плохо с почками. Почки фильтруют нашу кровь, выводя соли и прочие отходы... Если мир перестаёт быть глобальным (был ли он им?), если страны постепенно закрываются, сосредотачиваясь на внутренней политике, то возможно ли единое медицинское сообщество, которое проанализирует, какие группы больше всего пострадали и пострадают от вируса, и что самое главное – сделает вывод о сегодняшнем иммунитете человечества, даст целостную, ясную картину здоровья современника, предоставит её всем людям. Может быть, окажется всё наоборот и мы узнаем, что в первой четверти XIX века человек встретил сложный вирус довольно сильным, с крепкой имунной системой, и поэтому количество смертей в разы меньше, чем могло бы быть, например, пятьдесят лет назад. Хороший сравнительный анализ не помешает. Что мы узнали о своём здоровье, с помощью короновируса? Что узнали мы, выбрасывающие на прилавки десятки, сотни витаминов, оздоровительных бальзамов, кремов, не знающие нужды в овощах и фруктах, окружённые “натурал продуктом”? Смог ли наш мутировавший от Е и ГМО организм стать прочнее? Может быть, эта мутация, эта глубокая отравленность, ставшая нормальностью, создала для вируса трудную среду, в которой он не стал по-настоящему выжигающей всё чумой? Что если, отравляя, загрязняя, убивая друг друга, мы сделали друг друга менее уязвимыми перед разновидностью старой инфекции? Медицинское исследование, обобщающий взгляд экономиста, доклад психологов – вот чего бы хотелось в будущем. Большой разговор, какие бывают после войн. Спустя почти век после второй мировой войны мы можем вылавливать более-менее объективные оценки происходивших тогда событий. Документы, на основе которых пишутся тексты и делаются фильмы, извлекаются из секретных архивов, никто над ними не дрожит, как раньше, случившееся в сороковых годах того столетия уже не может стать источником государственных конфликтов, предметом манипуляции. Для этого уже изобретены другие средства, другие истории, изобретаются каждый день. Поэтому стоит подождать примерно столько же, чтобы узнать о здоровье мира в 2020-ом. Каким оно было, что его подшатывало и т.д. При этом политический расклад может появиться и пораньше, какой-нибудь толстый том с названием “Как перестраивался мир, отвлечённый на ложный объект”.
Прогулка

Комментарий к фото

С любимым сыном на школьном дворе. Вчера посетил своё первое родительское собрание. Как я их боялся, когда на них ходила мама. Думал, порасскажут обо мне всякое. С волнением ждал её возвращения. А она всегда приходила спокойная и ни разу, кажется, не отругала, даже когда появилась нехорошая традиция - показывать родителям школьный журнал, чтобы можно было увидеть успеваемость ребёнка в целом. Первое моё собрание оказалось бумажным: подписывали заявления, договора, разрешения. Разговоры о той самой успеваемости, о поведении, о взаимодействии твоего ребёнка с другими начнутся потом. И вот тут надо будет держать себя правильно.



Слушать, принимать к сведению и всегда быть готовым защитить, cтоять горой за своего парня - перед лицом учителя, перед другими мамами и папами класса, которые, конечно, при сложном случае постараются перебросить вину, проблему со своих детей на других, это на уровне инстинкта, особенно развитый у мам, к чему надо относиться с пониманием. Никто, кроме тебя, родителя, не знает твоего ребёнка, потому что никто не проходил с ним все стадии жизни, не рос с ним, не болел, не открывал с ним по-новому мир, не собирал в подставленные ладони его улыбки, слёзы, первые слова, первые мысли и звёзды, которые он снимал для тебя с неба вечерними прогулками. Никому, кроме тебя и узкого семейного круга, твой главный человек не нужен. При этом люди обожают становится советчиками и психологами, залезать в тонкое устройство души чужого ребёнка и пытаться “наладить”. Но только ты по-настоящему способен – и даже ты не обязательно сможешь - разобраться в поступке своей кровинки - или в отстутствии этого поступка.

Школа это война и с каждым годом она будет обостряться. И тут, как на каждой войне, воюют простые ребята. Но обретают они своё искусство воевать, берут свою силу, своё вдохновение и свою веру в победу от начальника, командира или генерала. Я хочу быть на этом 11-летнем сражении (с редкими привалами), хорошим генералом для своего прекрасного офицера, чтобы мы могли малыми потерями взять этот плацдарм и уверенным, решительным шагом пойти дальше. Наверное, моему главнокомандующему, моей маме удалось неплохо вести бой, если я, вернувшись на поле битвы спустя много лет, не чувствую ни боли, ни грусти, ни какой-либо горечи.
Прогулка

Мальчик и голуби

Мальчик приходит на пустырь, высыпает пакетик с крошками хлеба. Слетаются голуби. Мальчик даёт им поесть, а потом начинает взмахивать руками. Толпа голубей взлетает, повинуясь каждому взмаху. И мальчику нравится, что его слушаются.

Кем он будет в этой новой эпохе, которая наступает с бесперебойной работы крематория в Италии, с заморозки трупов в Ледовом дворце Мадрида, с военных грузовиков, развозящих покойников по разным городам, с москвички, отказывающейся принемать свою маму в гостях, со слов “если ты всё-таки приедешь, я не открою”, со священника, выходящего на проповедь в противогазе, с ложечки, опускаемой в спирт после приёма крови Христовой, c открытых настежь дверей потаённых комнат этого храма, с волнений инсулинозависимого человека “если сделаю, как говорит минздрав, на работе попрошу отпуск, они узнают о моей болезни, которую я так долго скрывал, и потом уволят”, с запаха хлорки в подъезде этого самого мальчика, с графика дезинфекций на стене…

Кем станешь ты, полюбивший повелевать птицами?
Прогулка

Без паники

Когда гремели взрывы в метро, люди продолжали спускаться в него, шли по тоннелям, стояли в ожидании поезда, сидели и стояли в вагонах с лицами, выражающими гордую, великую, по-настоящему самурайскую готовность умереть и одновременно печальную безвыходность. Рабочие обязательства, ответственность перед семьёй – всё это, толкающее людей к поездкам на работу, побеждало и побеждает страх смерти.


Впрочем, всё может быть проще и я вычитываю в людях то, чего в них нет. Может они просто не рефлексируют на тему смерти и относятся к себе и к жизни довольно равнодушно. Скорее всего здесь и то, и другое. В одних всё колеблется, трясётся, но сдерживается, в других нервишка гуляет, но на первом плане список дел, мелочи жизни, а третьи вообще испытывают от всей этой ситуации невероятный адреналин, опасная поездочка отвечает пожеланиям их темперамента или шизофрении. Есть и четвёртые, и пятые, переживающие угрозу по-своему. Лично мне хочется видеть красоту и поэтому я вижу смирение, вижу покой и силу. Вижу отдельных людей, как народ, каждую секунду, каждый сантиметр существования в той же подземке проживающий в надежде на спасение.


Нам показывают по телевизору Китай, Италию, пустые улицы, магазины и маски на лицах редких прохожих. И это словно репортаж из другого мира, голливудский фильм, сериал Нетфликс. Это может нас напугать? В московском метро я увидел только двух человек в масках. Потому что маски - совершенная безделушка, люди это понимают. А что понимаю я?


Если бы главный медик страны или министр здравоохранения в конце каждого месяца отчитывался нам о количестве умерших за этот месяц, от рака, от инфаркта, инсульта, того же гриппа, умерших от отравлений, цирроза печений, как бы мы в этом случае реагировали на цифру умерших от короновируса? А если бы в конце каждой недели? А если бы мы могли получать информацию о количестве ушедших в мир иной в течении дня? Впрочем, никаких специальных докладов не нужно, надо просто не полениться и войти на сайт Росстата. Здесь есть вкладка “Население”. Находишь “ЕСТЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ В РАЗРЕЗЕ СУБЪЕКТОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ”. Последние данные за январь-октябрь 2019 года. В Excel открывается подробная таблица. Все округа и области огромной страны. Первый – Центральный, ниже Северо-Западный, затем Южный и т.д. Общее число умерших за 2019 год, по всем причинам – 1800677, это на 27150 человек меньше, чем за год 2018. Так или иначе за год мы теряем миллион восемьсот. Если разделить эту цифру на количество месяцев, то получишь цифру 150. То есть, если взять грубо, на месяц приходится 150 тысяч умерших. О короновирусе заговорили с декабря, к сегодняшнему дню, к 6 марта, к началу третьего месяца распространения эпидемии, нам сообщают о более 3383 тысячах скончавшихся, из них 3042 человека в Китае. Если брать в расчёт ежемесячное убывание в 150 тысяч человек, то мы, в России, к марту уже потеряли около 300 тысяч. А может и более.


Но вот взять одну небольшую республику, например Дагестан, и посмотреть оперативные показатели в том же Росстате, то увидишь, что каждый месяц здесь умирает по тысячи человек, на конец 2019-ого: ноябрь – 1164, декабрь – 1347. Вот такая убыль при 3 миллионах населения. То есть, к марту цифра умерших от естественных причин в одном маленьком крае России приближается к этим страшным короновирусным трём тысячам. К тем трём тысячам, которые невозможно проверить. Сколько среди этих трёх тысяч людей, которых убил бы простой грипп, в силу состояния здоровья, возраста? В 2019-ом году в Китае зарегистрировано около 10 млн. умерших. Если опять допустить деления на месяца, то выходит, что в месяц Китай теряет миллион человек. При общей численности населения в 1 с половиной миллиарда это даже меньше 1 процента, что говорить о трёх тысячах жертв от вируса, трёх за три месяца.


Понятно, что уход даже одного человека это большая беда, трагедия, но сейчас я хочу уйти от эмоций, чтобы правильно встречать любую информацию о движении “новой чумы”. Мне показывают одни цифры, одну правду, но я должен быть вооружённым другими цифрами и другой правдой. Я возвращаюсь к Росстату, к тысячам, о которых никто не бьёт тревогу. Туберкулёз: за 2018 – ый 8207 человек, за 2019 – на 943 человек меньше, 7264. Туберкулёз это самая смертоносная инфекция, каждый день, как пишут, она уносит около 4 тысяч человек. Каждый день. Покажите мировую карту очагов туберкулёза и она будет куда страшнее, чем карта с красными точками короновируса. Это при том, что туберкулёз уже считается заболеванием излечимым. Прививки, таблетки, диспансеры. И всё равно остаётся тот самый воздушно-капельный путь, через который, расталкивая другие бактерии, туберкулёзная инфекции рвётся в гости. И продолжает гулять, гостить уже какой век. Но нам об этом не говорят и мы этого не боимся. Это устаревшая тема, не выгодная.


Хорошо, что нам сообщают о выздоровлениях от Covid-19. Большая цифра, превосходящая цифру смертности, также внушает спокойствие. Всё, что я узнал из Росстата, что разделил, люди чувствуют интуитивно. Если корона это бактериологическая война, осуществляемая насмотревшимися Нетфликс дядями и тётями и направленная на обрушения экономик, на очередное сеяние хаоса, то, как и в случае с другими войнами, у нас, в России, эта история не пройдёт. Хотя мало ли у нас, изнеженных, не отягощённых никакими заботами, реальными проблемами, у которых даже хрупкий ледок на дороге вызывает панику? Чеснока им, чеснока.

Прогулка

Монолит

Свинцовым туманом, небом убитым повисла занудь бытия,
Страна, глубоко униженная, и это страна моя,
Обгорелые, ржавые, брошенные, перекошенные гаражи,
Рядом с которыми сорок лет я счастливый прожил.
Cпасибо за счастье маме и некоторым другим
Кто дал мне терпимость к убогости, но вот я уже нетерпим,
Ведь даже душа согретая вдруг начинает болеть,
Глаза устают на рабицу, шины и плиты смотреть,
Ограда у палисадника – сейчас я на это смотрю,
Растерянно и подавленно, и может уже не люблю.
Идут километры промзоны, мёртвой, гнилой черепицы
И как не уколоться? Как, скажите, не спиться?
Это не таз, где от жижи осенней отмывали штиблеты,
Это район Люберец, подмосковное гетто.
Столица на расстоянии вытянутой руки,
Шиномонтажки до ГУМа, бесчисленные закутки.
Не хочу уходить в публицистику, это не мой жанр,
Но за стеной, у ГУМа, сидит многоликий варвар,
И вечный огонь светит чудовищу, не переставая,
Как не уйти в публицистику, мама, я, честно, не знаю.
Чтоб из воздуха горечь не пить, чтобы людьми не дышать,
Нужно надеть противогаз, но я не хочу надевать,
Я тоже своё “нет” примешаю, воздух решает всё,
Скоро он будет, как монолит, и червь его не сгрызёт.
На монолите огромном этом будет написано строго:
ОБРАЗОВАНИЕ И МЕДИЦИНА, ПЕНСИЯ… И ДОРОГА,
Когда он катнётся, его подтолкнёт могучий дух Маяковского,
Как вы дожили, скажет он нам, до отношения скотского.
До этих дворцов и самолётов… Впрочем, голос поэта
Утонет среди других голосов, также прорвущих небо,
Нас застыдят, обвинят, разругают за долгую жизнь в покое
За нашу свободу, за землю и счастье отдавшие всё герои.
Не витиевато, не поэтично выглядит мой креатив,
А хотелось бы дать банальный протест, в живую ткань нарядив,
В следующий раз буду удачней и посложней заверну,
Мысль простую – а стоит сложней? – эй, уважайте страну!
Не обирайте на коммуналке тех, кто держит приют,
Не возлагайте на волонтёров гуманитарный труд…
Он, этот список нужд социальных, честно, не так уж велик,
Но почему-то, решая одну, ты попадаешь в тупик.
Не от того ль, что на бывшей “Москве” теперь виден фор сизон,
Маме не нравится, но это же, мама, колониальный сон,
Мы не заметили, как нас ввели в этот сплошной коматоз,
Их не удержали герои-деды, ни Зевс, ни Аллах, ни Христос.
А вдруг мы сумеем, мы, должники, по трём кредитным историям,
А вдруг мы сумеем, вдруг мы сильнее, а если слабее - горе нам,
Cвинцовым туманом, небом убитым повисла занудь бытия,
И если наш камень станет могильным, то пусть под ним буду я.
Красиво закончил, но выдам поскриптум, немного поразмышляю,
Насколько я искренен, верю на сколько в то, к чему призываю,
А если невольно сдался я в плен политтехнологам сытым?
А может задачей главной поставить – стать самому монолитом?